Действие 4

Сцена 13

Та же площадь несколько дней спустя.

На здании кафе РАБОТНИК под руководством Клавдии вешает вывеску «Сеть ресторанов и отелей «У Клавдии». Напротив «Мужика» какое-то сооружение, завешанное от посторонних глаз, оттуда доносятся удары молотка по резцу.

КЛАВДИЯ. Выше… выше… ниже… ниже…

РАБОТНИК. Так «выше» или «ниже»?

КЛАВДИЯ. Там, где слишком высоко - ниже, там, где низко - выше, неужели не понятно.

Входит Крякин.

КРЯКИН. «Сеть отелей и ресторанов». Не слишком для кафе и столовки?

КЛАВДИЯ. Чего бы понимал! Это ход такой, маркетинговый. Мол, не хуже, чем у людей.

КРЯКИН. Ну-ну…

КЛАВДИЯ. Баранки гну. Ты что форму новую не надел?

КРЯКИН. Пока не время. Вот когда все соберутся, я и выйду: «Смирно! Майор национальной гвардии Михаил Вениаминович Крякин, собственной персоной». Представляешь, как все оху… оху… ох, и удивятся. Ты точно никому не разболтала?

КЛАВДИЯ. Мне больше делать нечего! Да выше тебе говорят, алкаш криворукий! Во, так - прикручивай!

На сцене появляется Никола, к его внешнему виду добавились очки и старый фотоаппарат на шее.

НИКОЛА (напевает). «Прости-прощай, я покидаю зону. Меня на волю гонят мусора. А я привык, как к спальному вагону, бывает, привыкают фраера…»

КРЯКИН. Это что еще за чучело? Никола, ты, по-моему, совсем сбрендил. Очки зачем-то нацепил… А фотоаппарат тебе зачем, Шрайбикус? (Клавдии) Клавдия, посмотри на этого клоуна!

Клавдия отрывает взгляд от вывески.

КЛАВДИЯ. Что, Никола, допился политуры - зрение потерял?

НИКОЛА. Ничего я не потерял, они без диоптрий. Да будет вам известно, фотоаппарат и очки - неотъемлемая часть хипстерской культуры.

КРЯКИН. Ты-то здесь причем?

НИКОЛА. Я теперь хипстер.

КРЯКИН. Понятно, хипуешь, плесень, ну-ну… Ты только, когда опять в камеру попадешь, никому об этом не говори - нам в Городке представители секс-меньшинств ни к чему.

НИКОЛА. Какая камера, смотри (достает какую-то бумажку). Справочка о полной реабилитации. Я теперь жертва судебной ошибки и, кстати, полицейского произвола. Хотя ты ведь теперь у нас не полицай, а гвардеец кардинала.

КРЯКИН. А ты откуда… Клавдия!

КЛАВДИЯ. А что «Клавдия»? Может, он сам догадался! И отстаньте от меня со своими глупостями, хипстеры-фигипстеры!.. (Клавдия опять поворачивается к работнику) Крепче, крепче вывеску прикручивай. Свалится - дорогу ко мне забудешь, где хочешь, там и ночуй.

НИКОЛА. Вениаминыч, а вот скажи: ты был ментом, потом полицаем, теперь гвардейцем - хоронить мы тебя мушкетером будем или стрельцом?

КРЯКИН (показывая кукиш). Вот вам, а не «хоронить»! Я вас всех переживу! (разгорячившись) А ты, Никола, засунь свой язык… сам знаешь куда. Ишь ты, шутить он вздумал над офицером национальной гвардии! Ты что думаешь, если тебе старые дела закрыли, мы новых не откроем? Будет команда: откроем. И новые, и старые, и те, которых даже в природе не было. Не для того, Президент национальную гвардию создал, чтобы пятая колонна в нашем Городке свою очкастую голову поднимала…

НИКОЛА. Э-э, Вениаминыч, ты чё - я свой!

Никола снимает и отбрасывает в сторону очки и фотоаппарат.

НИКОЛА. Свой я, Вениаминыч, из нашей колонны.

КРЯКИН (уже более-менее миролюбиво). Разберемся, кто тут свой, кто чужой… Где твоя подруженция?

НИКОЛА. Кто?

КРЯКИН. Дед Пыхто! Та, с который ты каждый вечер по горам лазишь, даже в вытрезвитель не заглядываешь. Американка, говорю, где, Минелли?

НИКОЛА. А-а, Джейн… Только она не американка - итальянка, наполовину. А итальянцы, между прочим, нашего Президента уважают.

КРЯКИН. Еще бы не уважали. Мы ведь, если надо, и их… (сжимает кулак). Так где она?

НИКОЛА. Встречает шефа, ну, миллионера этого. С ней Ольга - если чего, подскажет. Потом они сразу сюда. Я, собственно, и пришел предупредить, что они вот-вот будут.

КРЯКИН. Блин горелый, что ж ты!?. Где все? Всех сюда!

НИКОЛА. Уже идут - Тутанхамона, Погорельца и Нюру с Шурой я предупредил, а Макарыч тут (кивает в сторону сооружения).

КЛАВДИЯ (работнику). Нормально. Иди радио делай.

Работник уходит в вытрезвитель. Клавдия подходит к мужчинам.

КРЯКИН. Сам знаю, что тут. Этот Микеланджело Буонарроти достал уже, с утра до вечера долбит, как стукач на пересылке.

КЛАВДИЯ. Интересно, что он с вечера до утра делает. В библиотеке до 3 часов свет горит.

НИКОЛА. Ну, это он с Ольги эскизы рисует, чтобы потом по ним уже ваять.

КЛАВДИЯ. Ага, знаю я вас, ваятелей.

КРЯКИН. Тебе-то что?

КЛАВДИЯ. Мне-то ничего, только противно. Понаехали и строят тут из себя не пойми что. (Николе) Никола, ты видел, какой кусок мрамора ему привезли?

НИКОЛА. Видел. Джейн говорит - огромных денег стоит.

КЛАВДИЯ. Вот именно - денег. А он его на эту кошку облезлую переводит. Я ему говорю: Константин Ильич, давай я у тебя этот мрамор выкуплю, мне из него мужики плитку на пол нарежут, а ты найдешь себе другой камень, попроще. Что вы думаете? Ни в какую! «Материал должен соответствовать модели». Тьфу, ненавижу интеллигентов!..

КРЯКИН. Клавдия, хорош трындеть, бегом на кухню - готовность 5 минут! Я переодеваться!

Крякин уходит.

КЛАВДИЯ. Заманал своими командами. Как в нацгвардию перевели, житья не стало. «5 минут - 5 минут…» У меня всегда всё готово. Никола, помогай со столами!

Сцена 14

Клавдия с Николой расставляют столы. Появляются Тутанхамон с Леонидом. В обнимку.

ТУТАНХАМОН. А ты не верил. Ну, как тебе моя красавица?

ЛЕОНИД. Да, поленница высокая…

ТУТАНХАМОН. Не «высокая», а «самая высокая в мире»! Рекорд наш!

ЛЕОНИД. Но признай, если бы не фуникулер, ни за что бы ты ее не успел построить.

ТУТАНХАМОН. Признаю. Спасибо, брат!

Обнимаются.

НИКОЛА. Ни фига себе! Последний раз я это видел в младшей группе детского сада.

КЛАВДИЯ. Точно. Леонид тогда Левке подарил какашку, а сказал, что это конфетка.

ТУТАНХАМОН. Нашли, что вспоминать!.. Выручил меня брат, выручил, кровинушка родная.

ЛЕОНИД. Просто, фуникулер надо было протестировать, под полной нагрузкой в круглосуточном режиме - вот мы все поленья на гору и закинули.

Появляются Нюра с Шурой.

КЛАВДИЯ. А вот и культура с физкультурой.

НЮРА. И тебе не хворать, ударник общественного питания.

ШУРА. Хай, стоун бийсбол фэн!

КЛАВДИЯ. Совсем чокнулась со своими неграми.

ТУТАНХАМОН, ЛЕОНИД. Здравствуйте, девочки.

ТУТАНХАМОН. Шурочка, как твои легионеры, осваиваются?

ШУРА. Йес! Мабута уже первое русское слово выучил.

ЛЕОНИД. Неужели «мама»?

ШУРА. Ну-у… практически.

КЛАВДИЯ. Смотри Шурка, принесешь головешку в подоле.

ТУТАНХАМОН. Не принесет, прослежу.

ВСЕ. Да?

Шура подходит к Тутанхамону, наклоняется, целует в лоб.

ШУРА. Да.

НЮРА. Ой, а у меня всё готово к открытию галереи. Паркет, окна, шторы, шампанское…

КЛАВДИЯ. Картины-то есть?

НЮРА. Картин пока нет. Пока пришлось обойтись репродукциями. Только Ольге не говорите, я у нее в библиотеке немного альбомы почикала. Кстати, на счет Ольги и почикала...

Нюра подходит к сооружению.

НЮРА. Константин! Маэстро! Можно вас?

Из недр сооружения выходит Макаров, в пробеленной спецовке, очках и респираторе, с молотком и зубилом. Все испуганно ахают.

НИКОЛА. Блин, Макарыч! Хорошо, я в завязке, а то подумал бы, что смерть пришла.

Макаров кладет инструмент, снимает очки и респиратор.

НЮРА. Константин, сегодня день города. Вы обещали представить свое творение.

МАКАРОВ. Представлю. Вот пыль осядет и представлю - скульптура готова.

Нюра бросается к сооружению.

НЮРА. Правда? И посмотреть можно?

Макаров загораживает дорогу.

МАКАРОВ. Я же сказал «когда пыль осядет». Или вы хотите силикоз заполучить?

Нюра инстинктивно закрывает ладонями грудь.

НЮРА. Зачем мне силикон, у меня и свои неплохие.

МАКАРОВ. Не силикон, а силикоз - болезнь шахтеров и скульпторов - пыль в легких.

Нюра отбегает, остальные отодвигаются.

НЮРА. Нет, не хочу.

КЛАВДИЯ. Константин Ильич, хватит тут всякую заразу разносить - идите переоденьтесь, скоро гости подъедут.

МАКАРОВ. Да-да, конечно.

Макаров уходит в вытрезвитель.

Сцена 15

Из кафе в новой форме выходит Крякин.

КРЯКИН. Смирно! Равнение на майора национальной гвардии!

Все равнодушно поворачиваются в его сторону.

ТУТАНХАМОН (Леониду). Смотри-ка, надел наконец.

ЛЕОНИД (Тутанхамону). Ага.

КРЯКИН. Клавдия, ты что - всем разболтала?

КЛАВДИЯ. Да при чем здесь я - может они сами догадались.

НЮРА. Знаешь, Вениаминыч, а форма - так себе, не Карден. И даже не Зайцев.

ШУРА. И содержимое подкачало. Тебе, Михаил, пресс надо подработать. А то ты выглядишь не как майор национальной гвардии, а как какой-то капитан полиции.

НЮРА. Во-во.

КРЯКИН. Что «во-во»? Много вы понимаете… Клавдия, хлеб-соль приготовила?

НИКОЛА. Не надо хлеб-соль. Джейн говорит: этот Кастор на какой-то строгой диете: ничего не ест, ничего не пьет. Да, и подходить к нему нельзя ближе, чем на 5 метров.

КРЯКИН. Чтоб не набросился с голодухи, что ли?

КЛАВДИЯ. Русского духа, небось, не переваривает, рожа фашистская.

НИКОЛА. Почему фашистская - он же грек.

КЛАВДИЯ. Все они там фашисты - я по телевизору видела.

НЮРА. Что ж ты у фашистов деньги на свои кафе-гостиницы взяла?

КЛАВДИЯ. Это контрибуция, они у меня детство отняли.

НЮРА. Что ты мелешь, кто у тебя детство отнял?

КЛАВДИЯ. Фашисты эти и отняли! Бывало сходишь в кино, посмотришь, как они живут - джинсы американские, сапоги итальянские; а у тебя брюки брата и сапоги экспериментальной фабрики «Родина» - смесь кирзы с резиной. Вернешься домой, укутаешься под одеяло и плачешь от зависти. Какое уж тут детство!

НЮРА. Ну, если ты про это, то конечно.

КРЯКИН. Вы мне бросьте, нормально жили. Ты Клавдия, забыла, какие я тебе на свадьбу туфли из Москвы привез? Белые и почти по размеру. Как ты тогда радовалась, забыла?

КЛАВДИЯ. В том-то и беда, что до сих пор помню.

Сцена 16

Раздается оглушающая музыка. Все вздрагивают. На сцену под музыку выходят ЯКУДЗЫ, КАСТОР, за ними Ольга и Минелли.

Из вытрезвителя выбегает работник.

РАБОТНИК. Готово радио, работает!

КРЯКИН. Офонарел, что ли! Выключай шарманку!

Работник убегает вовнутрь вытрезвителя, музыка обрывается. Из вытрезвителя выходит переодевшийся Макаров, с интересом наблюдает за происходящим.

МИНЕЛЛИ. Господа, разрешите представить: господин Ксенофон Кастор.

КАСТОР. (говорит на непонятном языке)

КЛАВДИЯ (Крякину). Что он такое сказал?

МИНЕЛЛИ. Господин Кастор приветствует жителей славного Городка.

КЛАВДИЯ. А-а, и вам здравствуйте.

КРЯКИН. Леонид, ответь гостю.

ЛЕОНИД. Добро пожаловать в наш Городок.

КАСТОР. (говорит на непонятном языке)

МИНЕЛЛИ. Господин Кастор благодарит его превосходительство мэра за гостеприимство.

ТУТАНХАМОН. Ишь ты - «его превосходительство».

ЛЕОНИД. А ты думал.

КАСТОР. (говорит на непонятном языке)

МИНЕЛЛИ. Так же господин Кастор польщен тем, что его встречает знаменитый архитектор Лев Свинолупов…

ТУТАНХАМОН. Ну, уж и знаменитый... Хотя, можно уже говорить, что знаменитый.

КАСТОР. (говорит на непонятном языке)

МИНЕЛЛИ. А так же деятели культуры и спорта Анна, Александра и Константин...

НЮРА, ШУРА. Мы тоже очень рады.

Макаров делает приветственный знак рукой.

КАСТОР. (говорит на непонятном языке)

МИНЕЛЛИ. И конечно, господин Кастор не может не отметить присутствие представителей бизнеса и органов правопорядка - Клавдию и Михаила Крякиных.

КЛАВДИЯ. Ой, Миша, он и нас знает.

Крякин молчит и буровит Кастора взглядом.

КАСТОР. (говорит на непонятном языке)

МИНЕЛЛИ. Господин Кастор счастлив находиться среди единомышленников - энтузиастов нудизма. Он уверен, что ваш совместный заплыв станет украшением юбилейных торжеств.

ШУРА. У нас запланирован заплыв? Почему не предупредили? Мы даже не тренировались. А какая дистанция?

КАСТОР. (говорит на непонятном языке)

МИНЕЛЛИ. Господин Кастор говорит, что это не спортивный заплыв, а символический. Вы поплывете в обнаженном виде в знак приверженности нудистским традициям.

НИКОЛА. Чё?

КЛАВДИЯ. Я не поняла - он что, хочет, чтобы мы при всем честном народе голыми купались? Или это такая шутка.

КАСТОР. (говорит на непонятном языке)

МИНЕЛЛИ. Господин Кастор говорит, что это не шутка. Это условие подписанного вами договора - «участие в праздничных мероприятиях». Заплыв официально включен в план праздничных мероприятий. Вот документ.

Минелли протягивает документ Леониду.

ЛЕОНИД. Да, действительно, включен.

ТУТАНХАМОН. От те на!

НЮРА. А я не согласна. Одно дело боди-арт, другое дело…

ШУРА. И я не согласна, это нарушение спортивной этики.

КЛАВДИЯ. А я просто не согласна. Ишь, стервец, что выдумал! Михаил, ты почему молчишь?

КРЯКИН. Я жду, что еще нам скажет господин Кастор.

КАСТОР. (говорит на непонятном языке)

МИНЕЛЛИ. Еще господин Кастор напоминает, что в случае отказа вы лишаетесь всех преференций и имущества, полученных по договору. Кроме того, вы будете обязаны оплатить господину Кастору моральный вред.

КРЯКИН. Я вижу, господин Кастор, прекрасно понимает по-русски.

МИНЕЛЛИ. Господин Кастор понимает по-русски? С чего Вы это взяли?

КРЯКИН. Вы ему наши слова не переводили.

НИКОЛА. Точно, Вениаминыч, не переводила! Тут какая-то лажа.

МИНЕЛЛИ (теряется, но берет себя в руки). Господину Кастору переводила Ольга, она знает язык.

КРЯКИН. Неужели вы думаете: я с такого расстояния не услышу, кто кому что переводил или не переводил. И неужели вы думаете, что я по голосу не узнаю Фимку Боброва, с которым 10 лет просидел за одной партой. Даже если он влез в импортные шмотки и изображает из себя крутого мецената.

КАСТОР. Раскусил, чертяга!

ВСЕ. Фимка? Бобров? Не может быть! Вот это да!

НИКОЛА. Бобер, ты?

Никола бросается к Кастору, на его пути встают якудзы. Кастор делает знак рукой, якудзы расступаются. Никола обнимает Кастора, ведет к остальным.

НИКОЛА. А я думаю, почему к нему приближаться нельзя, заразный, что ли? А оно вон что…

КАСТОР. Думал соблюсти интригу, но разве этого обманешь, с феноменальным слухом.

Кастор обнимается со всеми. Его усаживают за стол.

Сцена 17

Продолжение предыдущей сцены.

КЛАВДИЯ. Фимка, ты как миллионером-то заделался?

КАСТОР. Это целая история. Я ведь из Городка на отцовской лодке сбежал. Сел в нее и погреб. День и ночь, без сна, без отдыха, плыл, плыл, куда река выведет. И вывела она меня прямо к мореходке. Директор мореходки как узнал, что я на веслах пришел, взял меня без всяких экзаменов. Отучился я, ходил на разных кораблях. Правда, из-за того, что исключен из комсомола, сначала в загранку меня не пускали. Но там началась перестройка, стал ходить и за границу.

КРЯКИН. У нас что - все моряки дальнего плавания миллионерами становятся?

КАСТОР. Нет, конечно. Но мне же всегда везло в карты.

НИКОЛА. Помню, один раз ты меня в трынку...

КРЯКИН. Все помнят. И не только тебя. В казино, что ли, выиграл?

КАСТОР. Ага, выиграешь ты в казино, как же! Не для того их строят, чтобы кто-то выигрывал. Нет, у меня по-другому сложилось. Я у грека ходил, Попандопулуса, - богатый был мужик, но в карты не везло. Сел он как-то со мной играть - раз, и я у него корабль выигрываю.

ЛЕОНИД. Целый корабль?

КАСТОР. Как есть - целый, да еще и с грузом. Он решает отыграться, ставит два корабля против моего одного - я и их выигрываю. Он пять против моих трех - я опять выигрываю. Тогда он...

НИКОЛА. Неужели десять поставил?

КАСТОР. Нет, корабли у него кончились, он бандитов нанял - меня убить. Из Японии выписал - настоящих якудза.

КЛАВДИЯ. Страсти какие! И как же ты спасся?

КАСТОР. А я им предложил в карты сыграть, на мою жизнь. В итоге они свой общаг японский проиграли, теперь у меня в службе безопасности работают.

КРЯКИН. У тебя своя служба безопасности?

КАСТОР. Ой, чего у меня только нет. Менеджеры, топ-менеджеры, бухгалтеры, аудиторы - я туда даже не суюсь.

ТУТАНХАМОН. А почему такая фамилия странная?

КАСТОР. Я же в Греции бизнес начинал, а Кастор по-гречески Бобер, Ксенофон - чужак. Так и живу - бобер-чужак, миллионер-чудак.

НЮРА. А жена у тебя кто - небось, модель какая-то?

КАСТОР. А вот жены у меня нет. Была любовь - одна и на всю жизнь - теперь и ее нет. Но хватит воспоминаний, возвращаемся к юбилею.

ЛЕОНИД. Да, возвращаемся к юбилею, с минуты на минуту начнут гости прибывать.

НЮРА. А здорово ты нас развел - с нудизмом.

КЛАВДИЯ. Я даже поверила, что ты хочешь заставить нас голышом купаться.

НИКОЛА. Прикол на 12 баллов, как мы - хипстеры - говорим.

Кастор встает, возвращается к Ольге.

КАСТОР. Это не прикол. Это месть.

КЛАВДИЯ. Месть? Какая месть?

НИКОЛА. Кому?

ЛЕОНИД. За что?

КАСТОР. Всем вам. За Серафиму, Ольгину мать и мою любимую женщину.

КЛАВДИЯ. Я так и знала, что Симка от Фимки родила. Помните, я вам всем говорила...

КРЯКИН. Клавдия, подожди. Какая месть, при чем здесь Серафима?

КАСТОР. Месть простая. Сейчас на трибунах около Бухты любви соберутся гости и жители Городка, а вы, как уже было сказано, поплывете перед ними без одежды.

КЛАВДИЯ. Совсем без одежды?

КАСТОР. Совсем, Клава. А-на-тюрель, в чем мама родила.

КРЯКИН. И зачем тебе понадобился весь этот цирк?

КАСТОР. А чтобы вы прочувствовали, каково оно - когда тебя выставляют голым перед всем миром. Тридцать лет назад вы так поступили с Серафимой...

НИКОЛА. Серафиму выставили голой? Это за то, что она с Крякиным?.. Ни фига себе, а я-то как это пропустил? Я тогда, наверно, в больнице куковал после клавкиного привета.

КАСТОР. Я говорю фигурально, но от этого ничего не меняется - все вы участвовали в травле Серафимы.

ЛЕОНИД. Да ладно, какая там травля...

КАСТОР. А что же это, если не травля? Когда Серафима в итоге была вынуждена бежать из города, мать ее умерла от позора, и вся жизнь Серафимы была исковеркана - это не травля?

КЛАВДИЯ. Что ж ты ее не утешил, князь малахольный? Ребенка сделал и за бугор?

ОЛЬГА. Дядя Серафим мне не отец. Мы познакомились на маминых похоронах. Он мне всё про вас рассказал. Рассказал и предложил отомстить за маму всем вам. Я сначала сомневалась, поэтому и приехала сюда - поближе с вами познакомиться.

КРЯКИН. Познакомилась и что?

ОЛЬГА. Теперь не сомневаюсь. Вы мерзкие, мелочные люди. Вы предали мою маму, свою подругу, сломали ей жизнь и забыли об этом. Едите, пьете, изменяете друг другу, и хотя бы капля сожаления...

ЛЕОНИД. Минуточку, никто ее не предавал. Она ходила в Бухту любви? Ходила. Ее там застукали? Застукали. Мы-то причем?

ТУТАНХАМОН. Действительно, мы же не знали, что так всё получится. Да - проголосовали, да - осудили. Но тогда это было обычное дело. Нас с Леонидом осуждали за то, что мы постоянно деремся, Нюру - за то, что носит джинсы, Николу... Ну, Николу мы каждую четверть раза по три осуждали. Так, Никола?

НИКОЛА. Если не чаще. Подумаешь! Осудили и осудили - что ж теперь - из города бежать?

КАСТОР. Это для тебя «подумаешь», а Серафима была другая. Она верила вам, а вы?.. Одна донос написала...

КЛАВДИЯ. Не донос - а заявление.

КАСТОР. Какая разница! ...Другие по всему Городку растрезвонили. Да еще с теми подробностями, которых и не было...

НЮРА. Так ведь нас спрашивали, нам что - молчать надо было?

ШУРА. А я не жалею, что мы Клавдии про Серафиму с Крякиным рассказала. Клавдия нам с Нюрой была подругой - и с нашей стороны было бы не по-спортивному не предупредить подругу, что ее обходят на повороте. Правда, Нюра?

НЮРА. Правда, Шура.

КАСТОР. ...Третьи руки подняли, когда их спросили, кто за то, чтобы осудить позорное поведение комсомолки Серафимы Завьяловой.

ЛЕОНИД. Да как можно было не поднять-то? Вот ты не поднял и из комсомола вылетел. А потом тебя за это в загранку не пускали. Разве не так?

КАСТОР. Не пускали. Но я не жалею. И тогда не жалел. Для меня главное было, что я никого не предал.

КЛАВДИЯ. Ты не считаешься, ты в Серафиму влюблен был.

КАСТОР. Был. Так ведь и Крякин был, иуда.

КЛАВДИЯ. И ничего он не был. Это Серафима его окрутила. Михаил, скажи.

КРЯКИН. Я уж не помню.

ОЛЬГА. Ничего, напоминалка есть. Здравствуй, папочка.

КРЯКИН. Что?

ОЛЬГА. А то! Я - твоя дочь, мама меня от тебя родила, товарищ майор национальной гвардии.

ВСЕ. О как! Ольга - дочь Крякина! Ничего себе!

МАКАРОВ. Санта-Барбара.

КЛАВДИЯ. Успела-таки кошка... Ах, ты, кобель!..

КРЯКИН. Ты моя дочь? Но Серафима ничего не говорила...

КАСТОР. А кому она должна была это сказать - тому, кто открестился от нее, выставил на посмешище?

КРЯКИН. Я же не знал, что она...

КАСТОР. А если бы знал, что-то изменилось бы? Ты бы встал и сказал: я там был?

Крякин молчит.

КАСТОР. Оставим ненужную дискуссию. Тем более, что зрители начинают занимать свои места.

Постепенно нарастает шум большого количества народа.

КАСТОР. Итак, друзья детства. Где Бухта любви, надеюсь, еще не забыли? Нудистский заплыв, посвященный юбилею славного Городка, стартует через 10 минут.

МАКАРОВ. Там нельзя, там дно плохое.

Кастор вопросительно смотрит на Минелли.

КАСТОР. Минелли?

МИНЕЛЛИ. Этой ночью всё было приведено в полный порядок - дно чистое, заплыву ничего не помешает.

НИКОЛА. Эх, Джейн, и ты с врагами!

МИНЕЛЛИ. Ничего личного, Женя, только бизнес.

НИКОЛА. Вот за это мы, хипстеры, бизнес и презираем. Я отказываюсь. Подумаешь, судимости. У нас каждый второй депутат судим.

МИНЕЛЛИ. Женя, тебе нельзя отказываться, тебя посадят в тюрьму, на два года - за нарушение условного срока, я узнавала.

НИКОЛА. Синьора, я в России 47 лет прожил, что мне 2 года тюрьмы.

ТУТАНХАМОН. Постойте. То есть, если я сейчас откажусь, - у меня отберут мою красавицу, мою самую высокую в мире поленницу?

МИНЕЛЛИ. Разрушат - однозначно.

ТУТАНХАМОН. Нет уж, лучше полчаса позора. Я готов к вашему заплыву!

ЛЕОНИД. Тебе не привыкать - ты до 10 лет через день с голым задом бегал.

ТУТАНХАМОН. Как и ты. Забыл, что у нас с тобой одни портки на двоих были.

ЛЕОНИД. Помню, но раздеваться на посмешище не буду - я представитель власти. Хотите - забирайте свой фуникулер.

МИНЕЛЛИ. Учтите, что вам придется в этом случае еще оплатить моральный вред - миллион евро.

ЛЕОНИД. Подумаешь. Таких денег у меня всё равно нет, так что милости просим в наш гуманный российский суд. Если присудит, будете вычитать из моей зарплаты. Лет 300.

ШУРА. Я, пожалуй, поддержу Льва. Пёс с ними, проплыву - я к своим черненьким уже привыкла, как я без них.

НЮРА. А я согласна с Леонидом. Забирайте свою галерею. Всё равно там ни одного подлинника.

КЛАВДИЯ. А я даже не знаю... Миша, что делать, посадское кафе уж больно жалко.

КРЯКИН. Да какая разница, что делать - в договоре прописана солидарная ответственность. Ведь так, господин миллионер?

КАСТОР. Так, господин майор национальной гвардии.

КЛАВДИЯ. А это что такое - солидарная ответственность?

МИНЕЛЛИ. Это значит, что плыть должны все. Если хоть один откажется, договор считается нарушенным всеми.

ОЛЬГА. За исключением художника. Можно, дядя Серафим?

Кастор равнодушно пожимает плечами.

КАСТОР. Если тебе так хочется...

МАКАРОВ. С чего такая щедрость, Ольга?

ОЛЬГА. Вы к нашей истории не имеете никакого отношения.

МАКАРОВ. Ну, почему же, я член юбилейной комиссии, значит условия договора распространяются и на меня. Вы же распространяете свою месть на Николу, который даже не голосовал.

НИКОЛА. Какое голосовать, я с разбитой башкой в больнице валялся.

МАКАРОВ. Вот видишь, Никола не при чем, Шура с Нюрой переживали за подругу, Леонид и Лев не подумали о последствиях, Клавдия была обезумевшая от любви. Остается один Крякин. Да и его, по большому счету, за что винить?

ОЛЬГА. Как за что? Он же струсил!

МАКАРОВ. Да, струсил. Да, он не герой. Но как можно судить человека за то, что он не герой? Ну, не дано ему. Я вот умею рисовать - мне дано, а Никола не умеет - ему не дано, мы же не будем судить Николу за то, что он не художник. Героизм - это такой же талант, как и прочие. На новой родине господина Кастора - в Греции - с древних времен считается, что герои - это потомки богов. Да, оказалось, Крякин не потомок богов, ему не повезло (или повезло - тут с какой стороны посмотреть, герои - долго не живут), но как можно его судить за это?

ОЛЬГА. Дядя Серафим, как же так? Я запуталась.

КАСТОР. Нечего слушать этого демагога. Все должны быть наказаны. Месть - она, как война: безжалостна и не избирательна. Начнем прощать, окажется: один не виноват, потому что болел, другая - потому что была влюблена, третьи - потому что не подумали... Виноваты все. И художник твой виноват - виноват в том, что пытается их оправдать.

МАКАРОВ. А вы, как я вижу, предпочитаете обвинять, а не оправдывать.

КАСТОР. Имею право.

МАКАРОВ. Не имеете. С вами, господин Кастор, тоже всё не так просто.

ОЛЬГА. С ним, как раз всё очень просто - он единственный, кто заступился за маму.

МАКАРОВ. Заступился, молодец. На чувстве, на адреналине - бывает... Но Клавдия права: а что же вы, господин Кастор, когда Серафима убежала из Городка, не ее поплыли разыскивать, а в мореходку весла направили?

КАСТОР. Она не любила меня! Как я мог быть с ней рядом!

МАКАРОВ. Но вы-то ее любили. И бросили. Когда тебя любят, рядом быть просто. А вот когда не любят - тут героизм нужен. Нет, господин Кастор, вы ничем не лучше Крякина. Кстати, если я откажусь плыть, что будет с моей скульптурой, неужели в Грецию отвезете?

КАСТОР. Вот еще, там своих статуй - куда не плюнь. В России дороги плохие - вот я дорожникам и помогу - в щебенку пойдет твоя девушка с веслом.

МАКАРОВ. «Девушка»? Госпожа Минелли свою зарплату отрабатывает.

Макаров подходит к сооружению, сдергивает покрывало. Открывается окруженная подмостками женская скульптура.

ЛЕОНИД, ТУТАНХАМОН. Ничего себе!

НЮРА. Неплохо.

ШУРА. Мускулатура не очень.

КЛАВДИЯ. Стоило мрамор переводить.

НИКОЛА. А мне нравится. Не хуже Мужика смотрится.

ОЛЬГА. По-моему, она прекрасна! И так похожа на мою маму.

МАКАРОВ. Я старался, Ольга. Эта скульптура - лучшее, что я сделал в своей жизни. И это благодаря тебе. Ну что, господин Кастор, если я отказываюсь от ваших условий, - скульптуру в щебень?

КАСТОР. Однозначно.

ОЛЬГА. Нет!

КАСТОР. Я сказал - в щебень!

МАКАРОВ. Эх, господин Кастор, испортила вас заграница. Забыли, что в Бухту любви по принуждению не ходят.

Макаров поднимается на подмостки, берет кувалду, замахивается.

ОЛЬГА. Не надо!

Макаров бьет по скульптуре. Скульптура разлетается на куски. Макаров садится на подмостки, закрывает лицо руками.

НИКОЛА. Блин!

Остальные, кроме Кастора, тоже реагируют жестами и возгласами.

ТУТАНХАМОН. А знаешь что, Бобёр, а иди ты... откуда пришел! Я отказываюсь плыть. Ты прав, Константин, ни одно произведение не стоит души художника. Рушь, Бобёр, мою поленницу - я тебе не подчиняюсь!

ШУРА. Молодец, Лёва, это по-спортивному. Я тоже отказываюсь! Русские не продаются!

КЛАВДИЯ. И я. Забирай, Симка, всё забирай. Думаешь, ты первый. У меня государство уже семь раз всё забирало, ничего - жива. Михаил, ты что молчишь?

КРЯКИН. А что тут говорить. Здесь всё ясно.

Крякин снимает с себя китель, аккуратно вешает на спинку стула.

КАСТОР. Вы - идиоты! Совки! Вы могли получить всё, что хотели. Да, не даром. А вы как думали. Привыкли к халяве. Нет, так не бывает. За всё надо платить.

ОЛЬГА. Но не Бухтой же любви.

КАСТОР. Да чем угодно! Зря ты сюда приехала, здесь отравленный воздух. Он убивает мозги, остаются одни чувства.

НИКОЛА. Это Россия, Бобер.

КАСТОР. Это раша, Никола. Грязная, тупая раша!

КРЯКИН. Язык придержи, миллионер. Я, может, трус, подлец и уже не в погонах, но за Россию башку сверну. И никакие якудзы тебе не помогут.

ШУРА. А это идея. Ребята, а давайте мы их самих голыми в бухту запустим.

ТУТАНХАМОН, ЛЕОНИД. Легко!

КЛАВДИЯ. В бухту их!

НЮРА. Голыми в Африку!

НИКОЛА. Мочи нерусских!

Юбилейная комиссия угрожающе надвигается на иностранцев. Иностранцы испуганно пятятся.

ОЛЬГА. Стойте! Стойте.

Ольга скидывает платье. Все замирают. Ольга подходит к подмосткам.

ОЛЬГА. Константин.

Макаров убирает руки от лица, спрыгивает с подмостков.

МАКАРОВ. Ольга, ты что?

ОЛЬГА. Я хочу пригласить тебя в бухту любви. Если ты не против.

КАСТОР. Ольга, что ты делаешь?!

КЛАВДИЯ. Очумела!

ШУРА. Нокаут!

НЮРА. Трындец!

НИКОЛА. ОМГ!

ЛЕОНИД, ТУТАНХАМОН. Ни фига себе!

МАКАРОВ. Я?.. Я не против.

Макаров скидывает пиджак. Ольга берет его за руку, они уходят в сторону шума собравшихся гостей.

ШУРА. Оле-оле-оле-оле!

Шура срывает с себя футболку, швыряет ее в сторону - футболка попадает в лицо Кастору. Шура подбегает к Тутанхамону.

ШУРА. Лева, вперед - поддержим наших!

Шура утаскивает за собой Тутанхамона.

НЮРА. А что - креативно!

Нюра подходит к Леониду.

НЮРА. Разрешите вас пригласить.

ЛЕОНИД. С удовольствием.

Уходят под ручку.

КРЯКИН. Все с ума посходили!

КЛАВДИЯ. А ты?

КРЯКИН. Что я?

КЛАВДИЯ. Ты не посходил с ума?

Крякин поднимает Клавдию на руки и уносит.

КАСТОР. Дурдом!

НИКОЛА. Сам ты клоун из дурдома. А они - счастливые люди.

Никола подходит к столу, наливает из бутылки в стакан, подносит ко рту, но - не выпив - ставит его обратно.

НИКОЛА. У них - любовь.

К Николе подходит Минелли.

МИНЕЛЛИ. Женя, пойдем со мной в бухту.

КАСТОР. Стой, Джейн, один шаг в том направлении - и ты уволена!

МИНЕЛЛИ (не обращая внимания). Женя, ты идешь?

НИКОЛА. Конечно!

КАСТОР. One step and you're fired!

МИНЕЛЛИ. Fuck! Пошел ты, козёл! Женя, я правильно сказала?

НИКОЛА. Конечно, правильно!

Они берутся за руки и убегают. Якудзы смотрят друг на друга, обнимаются и тоже намереваются уйти за остальными.

КАСТОР. Стойте, вы-то куда! А как же я?

Что-то бурчит им по-японски. Они отбуркиваются и уходят.

КАСТОР. Называется - съездил на родину.

Подходит к столу, выпивает из стакана Николы!

За сценой слышны плески, крики, смех, голоса.

ГОЛОСА. Смотрите!.. Вот это да!.. Ура!.. Все купаться!.. Куда вы, господин губернатор!.. Поплыли!..

КАСТОР. Приплыли.

На сцену выходит старуха.

СТАРУХА. Фимка, ты, что ли?

КАСТОР. Я. А вы кто?

СТАРУХА. Что, старуху Тулову не узнаешь?

КАСТОР. Баба Валя, вы еще живы?

СТАРУХА. Что мне сделается.

КАСТОР. И ведь узнали меня.

СТАРУХА. Что ж не узнать? Я из ума еще не выжила. Ты - Фимка Боткин.

КАСТОР. Нет. Я - Бобров, Александра Боброва сын.

СТАРУХА. Да какой ты Бобров, если у меня яблоки в саду воровал. Боткин и есть. А ты что здесь, когда все там?

КАСТОР. Думаешь, баба Валя, мне к ним надо?

СТАРУХА. Да что тут думать - в Бухту любви всем надо. Вон я какая старая, и то туда кандыбаю. Пойдем, Фимка Боткин.

Они уходят.

Конец действия 4

ЗАНАВЕС

Из-за занавеса выходит Мужик-памятник.

МУЖИК. Пьеса, конечно, закончилась, но вам, наверно, всё же интересно, кто я такой, и почему в Городке стоит мой памятник? Разрешите представиться...

Раздается шум. Мужик-памятник испуганно убегает за занавес.

Занавес открывается.

Мужик-памятник стоит на прежнем месте.

Актеры выходят на поклоны.

КОНЕЦ