Откровение от Малха – Сергей Клюхин

...Через перечеркнутое крестом переплета маленькое окошко деревенского дома виден залитый лунным светом сад. Громко тикают ходики, трещит сверчок. За кадром мужской голос продолжает читать: - "...Сказав сие, Иисус вышел с учениками своими за поток Кедрон, где был сад, в который вошел сам и ученики его. Знал же это место и Иуда, предатель его, потому что Иисус часто собирался там с учениками своими. Итак, Иуда, взяв отряд воинов и служителей от первосвященников и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием. Иисус же, зная всё, что с ним будет, вышел и сказал им: кого ищете? Ему отвечали: Иисуса Назорея. Иисус говорит им: это я. Стоял же с ними и Иуда, предатель его. И когда сказал им: это я, - они отступи» ли назад и пали на землю. Опять спросил их: кого ищете? Они сказали: Иисуса Назорея. Иисус отвечал: я сказал вам, что это я; итак, если меня ищите, оставьте их, пусть идут; да сбудется слово, реченное им: из тех, которых ты мне дал, я не погубил никого. Симон же Петр, имея меч, извлек его и ударил первосвященнического раба, и отсек ему правое ухо. Имя рабу было Малх... ...И вырывается из глубины на экран надпись: ОТКРОВЕНИЕ ОТ МАЛХА Надпись горит на экране довольно долго - так, что, когда она исчезает, мы, в силу инерции зрения, еще некоторое время продолжаем ее видеть... ...Чиркает о коробок спичка, зажигается фитилек свечи. Идут титры. А свеча в это время перемещается по комнате, освещая поочередно висящие на стене фотографии в овальных рамках: молоденький коротко остриженный парнишка в немного великоватом, странного ныне покроя пиджаке; он же, но постарше, в солдатской шинели, без шапки; он же, но еще старше, c глазастой светловолосой девушкой - голова к голове; он же, уже в годах, держит на коленях сынишку, отчетливо видно, что вместо правой ноги - протез... Скрипит табуретка, свеча устремляется вверх, к иконам... нет, левее - к счетчику. Сухая, морщинистая рука выворачивает одну пробку, вворачивает другую. И вспыхивает... ...Ослепительное летнее солнце клокочет в зените, бросая свои лучи на небольшой фруктовый сад, узкой полосой идущий вдоль усадебной ограды. Под яблонями копошатся куры, бегает собачонка, сердито тявкая на забравшегося на дерево белобрысого пацана. Всё это можно увидеть из большой "передней" деревенского дома. Те же фотографии на стене, иконостас, счетчик. Посреди комнаты устанавливается довольно громоздкое деревянное сооружение - станок, ткать половики. Собирает это хитрое сооружение высокий, худощавый старик. Помогают ему, рискуя за малейший промах получить строгий выговор, три женщины: старуха, пожилая женщина и девочка лет двенадцати. Старик - Михаил Федорович Шелепов, мой двоюродный дед, старуха - его жена Антонина Гавриловна, пожилая женщина - племянница Михаила Федоровича, моя мать Галина Александровна Клюхина, ну, а девчонка - внучка Михаила Федоровича и Антонины Гавриловны Таня. Станок собран, и три мастерицы, усевшись рядком, приступают к ткачеству. Младшая подает из кучи узкий лоскут материи, а старшие уже втачивают его в будущий половик. "Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп" - полоска светлая, "хлоп-хлоп, хлоп-хлоп" – полоска темная. Так и идут они: ряд светлых полосок, ряд темных полосок. (Если не придумаем ничего иного, этот "хлоп-хлоп" можно будет использовать в качестве заставок-отбивок во время нашего рассказа.) Дело это - ткать половик - долгое, кропотливое. Поэтому, пока женщины занимаются им, мы посадим Михаила Федоровича - дядю Мишу, как привык его называть я - к окну на стул и начнем разговор о прожитом и пережитом им за его 70 лет. Вряд ли мы услышим от него о каких-то неизвестных нам исторических событиях, вряд ли он сможет предложить нам какую-то новую концепцию того, что минуло; он просто расскажет нам о своей жизни. Но что может быть интереснее человеческой судьбы: будь это судьба маршала или судьба солдата, судьба художника или судьба пахаря. Причем, может быть, судьба "простого", как мы говорим, человека как раз в большей мере характеризует время и то, что мы с этим временем делаем. Вот и начнет дядя Миша под хлопанье станка да под подсказки жены и племянницы свой рассказ. Начнет о самого начала. - Родители мои были крестьяне. Отец с малых лет крестьянским трудом занимался плохо. Он пошел работать маляром - на отход. Работал в Москве, в таких вот крупных городах. Он стал хорошим мастером, он даже работал в церквях, реставрировал иконы. И его ценили... Может, так начнет свой рассказ дядя Миша, может немного по-другому, но разговор пойдет живо, эмоционально. Ему нет нужды что-то вспоминать, с трудом подбирать какие-то особые словам. Всё это уже сказано - пересказано сотни раз и сыновьям, и внукам, да и просто тому, кто спросит. Возраст такой: человек понимает, что скоро ему уходить, и очень хочется успеть поделиться тем, что накопилось, отложилось в закромах памяти за долгие прожитые годы, И вряд ли здесь будет хоть слово неправды - врут, обычно, в страхе перед будущим. Дядя Миша будет рассказывать о себе - еще мальчишке - и нам не составит труда представить, каким он был - вон лазает по яблоням белобрысый внук Сережка, вылитый дед. А может Сережка прибежит в дом, заберется деду на колени и будет рассеянно слушать, о чем тот говорит. Но даже если представить невообразимое, и Сережку надолго заинтересует происходящее, ему все же придется слезть с дедовых колен: раз разговор зашел об отце и матери деда - без фотографий не обойтись, Дядя Миша достанет из комода три толстенных, как библия, фотоальбома, в которых на плохоньких любительских снимках запечатлена вся его жизнь. Вот отец. До революции достиг высот подрядчика на реставрационных работах. В партию вступил в 18-ом. Был председателем Ковровского райисполкома. Мать так и не переехала к отцу в Ковров - держалась за хозяйство, за землю. Земли у Шелеповых было довольно много. ("Вот от нашего дома и полосой до самого Ступина"). Работала мать, старшие братья и сестры, да и Миша, хоть и младший, баловень, но и ему работа находилась… Дядя Миша очень любит рассказывать, как работали раньше: рассказывает сочно, с подробностями, с полулегендарными - полу-анекдотическими историями. А чтобы кому-то вдруг не пришло в голову: мол, говорить-то все мастера - давайте отложим фотографии в сторону и покажем, как дядя Миша косит сено. Делает он это прекрасно, и даже то, что вместо одной ноги протез, кажется, не очень мешает ему, так, чуть-чуть приволакивает ею. Зато когда надо сметать стожок, даже удобнее - упористо. А вообще, сенокос - это праздник. Такой же, как посадка картофеля, уборка картофеля, сбор яблок. На помощь дяде Мише и тете Тоне приходят сыновья: младший Александр (он живет в двух километрах, в поселке) и старший Евгений (тот, конечно, бывает реже - офицер, служит на границе). Оба женаты, у обоих дети. Когда все вместе выходят на работу, шумно, весело. Вот примерно так и работали тогда, когда дядя Мише было столько, сколько сейчас Сережке. А может и не так - нам свойственно... нет, не идеализировать, укрупнять, что ли, наше прошлое (особенно, детство), делать всё контрастнее, выпуклее: хорошо - значит, о-го-го, как хорошо; плохо - значит, о-хо-хо, как плохо… Вряд ли во время сенокоса это случится, придется инсценировать, но было бы неплохо, как указатель поворота в нашем рассказе использовать такой символ: почти уже готовый стог внезапно разъезжается, разваливается в разные стороны, превращаясь в бесформенную кучу... И опять мы в комнате. Опять хлопает станок; а мы разглядываем старые фотографии. - Колхоз организовался... в 29-ом году. Потом распался. Вот тогда мой отец приехал к нам в деревню, и он уже организовывал колхоз по второму разу. Сами Шелеповы вступили в колхоз первыми, хотя отцу, конечно, пришлось преодолевать сильное сопротивление жены. Дядя Миша, как, впрочем, и все у нас, с кем я вел на эту тему разговор, ни в коем случае не считает, что колхоз явился страшным несчастьем для его родного Абросимова, для других деревень. Он постоянно проводит параллели ("вот, как рассказывают, на Украине... вот, как рассказывают, в Поволжье..."), подчеркивая, что у нас коллективизация не носила такого явного трагического оттенка. В колхоз люди шли добровольно, без принуждения. Раскулачивания? Раскулачивания были. Причем, в наших местах кто-то очень мудрый нашел такой способ выявления кулаков: кулаком объявлялся каждый, имеющий патент на торговлю. Так стал, например, кулаком сосед Шелеповых, человек, по словам дяди Миши, "самый что ни на есть из самых бедных в округе", который, чтобы поправить немного свои дела, забил, единственную корову и взял патент на продажу мяса. Вот и оказалась его семья вместе с еще четырьмя семьями за Уралом. Отец - на этом дядя Миша стоит твердо - был против таких раскулачиваний. Как-то в открытую противодействовать этому было нельзя, так он, узнав о грядущих событиях, обошел мужиков, имевших патент, и посоветовал срочно его сдать ("а то раскулачат к такой-то матери"). Не послушались совета только пятеро. "Ну, а раскулачивал-то кто?" - "Участковый с оперуполномоченным и активисты". "Свои же?" - "Свои. Приказ же был раскулачивать. Сейчас выпустят такой приказ, и сейчас раскулачат. А вообще, колхозы вещь нужная." Что ж, наверно, дядя Миша прав, и колхозы в нашей местности были исторической необходимостью. Но до сих пор больным зубом торчат посреди уличного "порядка" развалины " железоскобяного" магазинчика, хозяин которого в 30-е годы тоже отправился по стопам Ермака Тимофеевича, а жители деревни вот уже скоро 60 лет ходят за хозтоварами (да и за продуктами) в поселок. В центре деревни еще один памятник русской дури - обшарпанная, обезглавленная часовня. Кто говорит, в честь победы над французом была она возведена местными умельцами, кто датирует ее еще более давним сроком; да разве в этом дело. А рядом с часовней - в знак того, что дурь неистребима, еще одни останки - теперь уже трактора "ДТ". Мне кажется, сколько я себя помню - скелет трактора всегда стоял здесь, уныло уткнувшись носом в землю... Но рассказ наш продолжается. В руках у дяди Миши та самая фотография лопоухого парня в странном пиджаке, увеличенная копия которой висит на стене. Но у этой - маленькой - внизу есть еще виньетка: белая птичка, розочка и белые, с большим наклоном (словно от ветра) цифр: 1937 " Тройка, семерка и на спину - туз", - шутит дядя Миша… Кстати, среди прочих крестьянских талантов есть у дяди Миши и такой: он замечательно колет свиней. Никто в округе их так не колет, как дядя Миша. И по качеству исполнения, и по технике - не в шею, как у нас принято, а под левую лопатку. Это делается так. Сначала он долго правит на бруске свой тесак с отполированной от многократного употребления деревянной ручкой. Потом, взяв кого-то одного в помощники, заходит с ним к свинье в загон. Помощник хватает свинью за задние ноги, а дядя Миша, припечатав ее к стенке, всаживает тесак по самую рукоятку и делает им пол-оборота. Агонии почти не бывает. Труп свиньи волоком вытаскивают на волю, кладут на дощатый щит, припаривают смоченной в горячей воде мешковиной. Затем народные умельцы подсоединяют к обыкновенному бытовому газовому баллону горелку и начинают тщательно опаливать тушу, очищая нагар. После чего уже тушу разделывают, предварительно отчерпав кружкой из плевры кровь… Весь этот процесс - от заточки ножа до расчленения трупа - так нагляден, так образен, что его вполне можно взять в качестве иллюстрации к рассказу дяди Миши о том, что он всегда определяет одним словом - "произвол". Начнет он, конечно, с 37-ого года, с ареста отца. Но потом обязательно вернется раньше - в год 34-ый, когда арестовали одного его приятеля. ("Шли мы вечером с девками и разговаривали. Одна девка, комсомолка была, и говорит, мол, Кирова убили. А он и отвечает: ... с ним, другого на его место поставят. Девка-то доказала и ему дали восемь лет"). Отец каким-то образом смог выкрутиться. "Порвал", как говорит дядя Миша, с партией, уехал в Москву, стал работать маляром. Опять звал с собой семью, но они опять не поехали. А через год арестовали Михаила. Он к тому времени уже окончил шесть классов, ФЗУ, поработал на фабрике, и, в конце концов, устроился в деревенскую пекарню - поближе к дому. Его приревновал к вдовушке-продавщице оперуполномоченный, который, хоть и был женат, но имел на нее виды. Как сын "врага народа" дядя Миша получил два с половиной года и отправился в Сегожу возводить крупнейший в Европе и второй по величине в мире бумажно-целлюлоидный комбинат. Он уже к тому времени не верил, что "у нас зря не посадют", (это только принято считать, что, когда расстреливали Тухачевского, Якира, Блюхера, весь народ это одобрял и с радостью поддерживал); но то, что он увидел за те пять месяцев, что ждал суда, и последовавшую лагерную жизнь, его ошарашило. Людей сажали за такой пустяк, что не будь за этим покореженной человеческой судьбы, всё можно принять за анекдот... Но впрочем, об этом (как и о раскулачиваниях) дядя Миша рассказывает легко, со смешком. И о себе, чудом выжившем в аду лагерей ("из десятерых девять мерли от голода, от работы, от климата..."), и о 60-летнем учителе из Владимира, который по приезду в гости к сестре, в Сочи, не прописался в положенный срок, за что получил пять лет; и о заводском мастере из Коврова, который, чтобы не толпиться, вышел с бутербродом из буфета на перрон и был обвинен в краже тарелочки (один год могильщику капитализма); и о своих товарищах по лагерю - басмачах, бог весть откуда взявшихся в 38-ом году, все они погибли от мороза и цинги. Много чего расскажет нам дядя Миша о своем житье-бытье в лагерях - будет из чего выбрать. Но вот срок кончился. Домой!.. Люди из других мест мне рассказывали, что перед самой войной было небольшое затишье - сажали не так много. У нас наоборот - очевидно, тут многое зависит и от рвения местной власти. Мы опять в комнате. Говорим о том, как жилось перед самой войной. В колхозе дела шли плохо, Так как невыполнение плана поставок государству приравнивалось к преступлению, правление колхоза обновлялось каждый год. Люди охотнее шли работать в поселок, на фабрику. Здесь хоть можно было заработать. Правда - об этом обязательно расскажет тетя Тоня - бывали и такие случаи: ее отец днем, после утренней смены, лег вздремнуть, а когда проснулся, ходики на стене показывали семь часов. Спросонок он подумал, что это семь утра, а на работу - к пяти; за прогул – тюрьма. На всю жизнь Тоня запомнила ужас отца и его нервные рыдания, когда всё выяснилось. Сажали очень много. Соседка Катерина зашла в магазин и, увидев пустые прилавки, сказала со вздохом: "Посмотрел бы Ильич". Домой она вернулась уже после ХХ-ого съезда, обучившись в лагерях грамоте и получив возможность рассказывать, какие умные женщины сидели вместе с ней в зоне "для политических". Сам я ее не помню, она умерла в 50 лет; но о ней всегда охотно рассказывает моя мать - они работали на одном ткацком комплекте. Дядя Миша пробыл на свободе полгода. На этот раз в приговоре значилось: "выражался нецензурными словами в проходной фабрики им. Кирова". Нет, ругал он не Сергея Мироныча, он ругал участкового и оперуполномоченного, которые его избили ни за что ни про что (видно, уполномоченный всё никак не мог простить вдовушку-продавщицу), а более всего он ругал молоденького паренька, который помогал милиционерам его вязать. Конечно, дядя Миша тогда не мог предположить, что, когда сержант Шелепов без ноги приковыляет к себе в деревню, этот паренек - Николай Сорокин - сам уже будет работать участковым, и будет прилагать все усилия, чтобы дядя Миша сел и в третий раз. Но это позже... А пока поезд несет осужденного на один год гражданина Шелепова к западной границе нашей широкой родной страны. Есть, конечно, риск прослыть не оригинальным, но давайте построим эту часть нашего фильма на хроникальных кадрах. Подобрать их к дядимишиному рассказу будет не очень сложно - то, что он пережил, было общей бедой. Ну, и время от времени будем давать его фотографии военной поры. Их немного, но есть. О войне они узнали через четыре часа после ее начала - сказали вольнонаемные рабочие, работавшие вместе с заключенными. Часть заключенных была в экстренном порядке освобождена; особо же опасных - а к ним отнесли ввиду второй судимости и дядю Мишу - готовили к отправке в глубь страны» Но в лагере вспыхнул мятеж, охрана была перебита и заключенные разбежались. То, что увидел дядя Миша, напоминало муравейник, разбитый пинком сапога. Тысячи бегущих в панике людей, брошенные пустынные города. В одном из них дядю Мишу и еще трех его товарищей по лагерю (они добирались все вместе к себе на родину - в Камешки) задержал немецкий патруль. Им пришлось присоединиться к огромной - от горизонта до горизонта - колонне пленных, которых почти без всякого конвоя погнали в сторону Румынии. Несколько дней кормили хорошо, а потом стали выдавать по два стакана подсолнечника на день, и как-то под вечер эти четверо отползли на привале в кусты, и, дождавшись ночи, отправились в обратный путь. Месяц они добирались до Москвы, где-то, незаметно для себя пересекли линию фронта. В Москве дядя Миша поселился было у своего отца, но паспорта не было, и он уехал в родную деревню. Устроился опять в пекарню и еще почти месяц проработал там, говоря своему начальнику, что паспорт у него на прописке. Когда же правду скрывать уже не было возможности, признался и в итоге попал в армию. Служил в разведке, в группе захвата. Дивизионная разведка, потом - после ранения - полковая. Его две судимости воспринимались как что-то мало значимое; награждался орденами, предлагали вступить в партию. "Если бы партия состояла только из таких коммунистов, которые воевали со мной в разведке, то вступил бы". Лишь однажды, когда как-то в затишье выиграл у лейтенанта - особиста в карты новенькие хромовые сапоги, тот с обидой пошутил: вот и сажай таких, а после последние портки с тебя снимут. Но угрозы в его словах не было. Вообще, дядя Миша с большим уважением относится к военным особистам. "Им доставалось наравне с нами, а то и тяжелее". Война для дяди Миши кончилась в 1944 ранением из крупнокалиберного пулемета в обе ноги. Потом девять месяцев госпиталей, несколько ампутаций. И вот без ноги, с болями в другой ноге, с контузией, в одном больничном халате - одежду украли уже в Камешках, в больнице - он приезжает домой. Мать умерла, в доме живет сестра с детьми - моя бабушка с моей матерью и моим дядей Николаем. Ну, что ж, надо жить дальше. Истопили баню… Такую же, какая сейчас стоит "на задах" дома. Правда, эта топится не по черному, стоит заводского изготовления котел. Но жару хватает. Дядя Миша большой знаток русской бани: он вам расскажет и какими дровами нужно топить, и чем поддавать, и какой веник от какой хвори. А когда нахлыщет вдосталь свою всё еще могучую, исчерченную шрамами грудь, садится в предбаннике и отдыхает. Глаза у него при этом всегда смотрят куда-то далеко, может быть как раз в те послевоенные годы. .. И опять пойдет за кадром рассказ дяди Миши. В первое время жили очень голодно - много ли одноногий наработает. А муж сестры - мой дед - которого за тихость и безобидность в деревне звали Сашка-монах, бог весть как и за что умудрился уже на фронте получить десять лет, да так и сгинул без следа. В общем, семья на руках. Но как-то случайно встретил дядя Миша в Камешках своего однополчанина, Было это уже в 46-ом. Однополчанин ходил в районном начальстве, он и устроил дядю Мишу кладовщиком в их колхоз - заработок, ну и усушка-утряска. Сначала воровать было стыдно, а потом свыкся. Но брал ровно столько, чтобы семья не умерла с голоду. А семья в то время увеличилась - дядя Миша женился!.. ...И снова мы в комнате. Дядя Миша показывает на фотографиях, какой тетя Тоня была в молодости. Рассказывает, как встретились, как поженились. Конечно, и тетя Тоня вставит словечко-другое. И опять разговор перейдет от частного на общее. Послевоенная голодная деревня. С войны вернулось лишь три мужика: один без ноги, один без руки, один полностью глухой и полуслепой. Был еще один "он вернулся позже всех, отбыв срок за дезертирство". До войны дядя Миша с ним приятельствовал, но теперь даже не здоровался. Он так говорил об этом человеке: самый умный выискался, я может с ногами бы остался, если бы такие, как он, в окопах не отсиживались. Бывший приятель до самой его смерти оставался для дяди Миши врагом. А таковых, кстати, у него было очень мало. Вот этот. Потом - Колька Сорокин. Тот самый, что когда-то помогал милиционерам вязать дядю Мишу в проходной фабрики им. Кирова, а в конце сороковых стал у нас в округе участковым. ("Как-то приходит он на склад - дай овса для лошади. Я ему: где накладная? Нету? Ну и хрен тебе. А он мне - посажу! А я рассердился, топор хватаю: я тебе посажу! Он пулей из склада.") В этом месте тетя Тоня обязательно перебьет мужа. Напомнит ему, что это был не единственный раз, когда он хватался за топор. То ли вследствие контузии, то ли что, но постепенно у дяди Мишу вошло в привычку, перепив (что случалось довольно часто), схватить топор и крушить всё вокруг себя. Людей он, правда, не трогал, но кричал при этом иного такого, за что можно было получить на всю катушку. А вся катушка тогда разматывалась на 25 лет. Успокоить дядю Мишу в таких случаях могла только моя мать. Она к тому времени вышла замуж и жила на другом конце деревни. За ней и посылали. Несколько раз Сорокин писал доносы, но меры по ним не принимались. То ли спасало вмешательство однополчанина, то ли это была четкая линия районного начальства - несмотря на повышенную активность Сорокина, пострадало в те времена несравнимо меньше народу, чем в прежние годы. Да и отношение народа ко всему этому сильно изменилось. Появлялся ропот. Более того, был случай, когда кто-то поджег дом одного из осведомителей Сорокина; был случай, когда еще одну его активную помощницу очень крепко стукнули колом по голове, когда она возвращалась домой с фабрики. Да и самому Сорокину - он тогда жил в поселке - регулярно выставляли камнями стекла. Хорошо бы весь этот рассказ подгадать к тому, как по улице за окнами покатится тележка ассенизатора. По иронии судьба старик, который восседает на ней и правит лошадью, как раз и есть Сорокин, или - как его теперь называют - Коля Бу-Бу. Он, наравне с Вовой Ли-Ли из соседнего Брызгалова, ходит в местных дурачках. На нем галифе с красным кантом, гимнастерка. Говорят, двинулся Сорокин, когда в 54-ом его уволили из милиции. Впрочем, дядя Миша считает, что он притворяется, боясь мести земляков. Сорокин проезжает мимо, провожаемый насмешливыми взглядами наших героев, которые ради такого случая (совпал разговор и жизнь) подошли к окну. И вот на фоне этой удаляющейся повозки мы выслушаем рассказ дяди Миши о смерти Сталина и последующих событиях. Когда умер Сталин, и тетя Тоня, узнав об этом, заплакала, дядя Миша зло оборвал ее: что, плачешь, что мужа теперь посадить будет некому? А когда стало известно о низвержении культа личности на ХХ-ом съезде, дядя Миша на радостях пошел за шесть километров в соседнее село, в церковь, заказать службу за здравие Никиты Сергеича. По какой-то причине батюшка стал отказываться, и тогда дядя Миша пригрозил, что напишет куда следует. Перепуганный батюшка не только отслужил молебен, но даже и денег не взял... … В коробке из-под духов - здесь хранятся самые ценные документы - дядя Миша отыщет ту давнюю газету с сообщением о ХХ-ом съезде. И разговор пойдет о Хрущеве, который с одной стороны не побоялся Сталина из Мавзолея выкинуть, а о другой стороны - столько накуролесил, что всю русскую деревню под корень подрубил. И вспомнятся тут и отрезанный участок, и корова, которую под угрозой штрафа пришлось среди лета свести на бойню, и прежний, выкорчеванный сад. И если всё предыдущее, даже война, вспоминается легко, с усмешкой, это время вспоминается со слезами в голосе. Остальное: Брежнев, Горбачев, Ельцин – вспоминается как-то наскоро, вкратце, как что-то несущественное. "Ну, а в Бога верить не стали?" – спросим мы дядю Мишу. Спросим, потому что вон, на столе, лежит евангелие. Нет, не стал. Глупости все это. Специально на днях еще раз перечитал все книги, что есть у жены, - чепуха, выдумка, чтобы обманывать людей… Вот только Малха ему жалко. Раба, которому Петр отсек ухо. Ведь за что человек пострадал – он и сам не знает. За какую-то религию. А он в этой религии ни бельмеса… А у женщин уже готов половик. Вот он ложится на крашенный дощатый пол: темные полоски – светлые полоски, темные полоски – светлые полоски… Но светлых больше, гораздо больше. И от чего бы – вроде всё темным ткали… …И все же зададим дяде Мише вопрос: почему о своей тяжелой, порой страшно тяжелой судьбе он рассказывает так легко, даже весело. Да что там, - отмахнется он, - судьба, как судьба. Вон, два сына выросло, внуки, мы со старухой, глядишь, поживем..." ...На новый половик ставится стол, накрывается праздничной, белой скатертью… …"Ну, а зло на тех, из-за кого в жизни пострадали, осталось?" – спросим мы. "Да нет, какое уж там зло. Всё быльем поросло..." ...Применив мастерство комбинированной съемки, посадим за стол тех, довоенных, участкового и оперуполномоченного (артистов, конечно, где они сами-то и живы ли), посадим бывшего приятеля - дезертира, посадим старика Сорокина, посадим "финагена" Кошелеву (о ней дядя Миша обязательно расскажет, когда речь пойдет о хрущевской борьбе о личной собственностью). В поставленные перед ними граненые стаканы польется красное вино… "...А что, дядя Миша, и за стол бы их посадили?" – "… им!" ...Обух топора смахивает со стола посуду, заливая лица сидящих красным вином... ...В доме Шелеповых застолье. Дяде Мише 80 лет. За столом - он с женой, сыновья с невестками, родственники, несколько стариков и старух - те, с кем всё это пережито и кого еще не прибрала смерть… Хмельные разговоры, воспоминания. Грустная радость. Грустная – жизнь-то прошла. Трудно ли, легко ли, всё жить лучше, чем не жить… Но и радость - всё же праздник... ...Вскрикивает гармошка, и пошли танцы. Модные туфли молодых, когда-то модные тех, что постарше, дядимишин протез - лихо, крепко, словно вбивает гвозди, топают они по новому половику. Скрипят половицы, звенит посуда на столе, пустая бутылка, составленная на пол, падает и катится к порогу. По светлым полоскам, по темным полоскам... … Дядя Миша хворает. Он в последние год-два стал прихварывать. Сердце. В такие дни он ложится в одежде поверх одеяла на старую железную кровать, высоко подкладывает под голову подушку и читает - газеты, журналы. А когда устанет, очки с резиночкой вместо дужек, положит поверх газет на стул рядом с кроватью и лежит, задумавшись, пока глаза не закроются... …И видится ему порой длинный-длинный темный коридор. А в конце коридора из чуть приоткрытой двери пробивается свет. " Наверно, это уже тот свет" - шутит дядя Миша. Мы с вами вступим в этот коридор и пойдем туда, к свету. С каждым шагом свет становится всё ярче, всё ослепительнее. И вот мы видим - что там, за дверь. А там, в залитом белым светом пространстве, сидят за ткацким станом наши ткачихи. А поодаль от них, в этом же ослепительно белом пространстве, играет с собакой Сережка. И громко - громко смеется…