Будущее редко появляется с табличкой: «Будущее. Вход здесь».
Обычно сначала возникает новая машина, новая теория или новый способ описания мира. Технология уже существует, а общество ещё не понимает, что именно произошло и какую часть привычной картины мира придётся пересмотреть.
Так было и с кибернетикой.
5 апреля 1952 года «Литературная газета» опубликовала статью Михаила Ярошевского «Кибернетика – „наука“ мракобесов». Это была не единственная советская публикация того времени, направленная против кибернетики: в начале 1950-х её нередко описывали как буржуазную или американскую лженауку.
Из сегодняшнего дня эту историю очень легко пересказать одной фразой: в СССР не поняли новую науку, объявили её лженаукой, а потом одумались.
Но такая версия слишком удобна.
Ярошевский вовсе не отрицал вычислительную технику. Наоборот, он признавал её значение и писал, что математические машины… имеют колоссальное значение для многих областей науки и техники
.
Его возмущала не машина, которая быстро считает. Его возмущало другое – попытка перенести разговор с вычислений на мышление, мозг, живой организм, язык и общество.
И здесь появляется главное.
Ярошевский спорил не столько с машиной, сколько с новым способом говорить о человеке.
Он мог принять электронный аппарат как чрезвычайно мощный инструмент, но отвергал идею, что между работой машины и работой мозга можно искать научно значимые аналогии. Поэтому его приговор звучал предельно определённо: Концепция «думающей машины»… является от начала до конца не научной
.
Для него существовала принципиальная граница. По одну сторону находилась машина, которая вычисляет. По другую – человек, который понимает смысл, мыслит и действует в обществе.
Однако в той же стране уже складывался другой способ увидеть новую технологию.
Через три года, в 1955-м, Сергей Соболев, Анатолий Китов и Алексей Ляпунов опубликовали в журнале «Вопросы философии» статью «Основные черты кибернетики».
И почти в самом начале авторы дали определение, которое точно показывает предмет расхождения. Кибернетика, писали они, относится к общим вопросам управления и связи в автоматических машинах и живых организмах
.
Вот где проходит настоящая линия спора.
Одни видели в машине лишь средство вычислений. Другие считали, что принципы информации, связи и управления могут быть общими для технических и живых систем.
Причём здесь возникает важная деталь, которая делает историю гораздо интереснее школьной схемы «ретрограды против прогрессистов».
Соболев, Китов и Ляпунов вовсе не утверждали, что человек и машина тождественны. Напротив, они подчёркивали качественные различия между мозгом и вычислительной машиной и не считали, что машина способна просто заменить человеческий мозг. Одновременно они признавали научно плодотворным моделирование отдельных процессов мышления и поиск общих закономерностей в работе технических и биологических систем.
То есть спор был тоньше.
Не «может ли машина стать человеком?»
А имеем ли мы право искать общее между машиной и человеком, не объявляя их одним и тем же?
Один ответ фактически говорил: граница проведена, не переносите через неё понятия, родившиеся в технике.
Другой отвечал: различие действительно существует, но именно сравнение разных систем способно открыть закономерности, которых мы раньше не видели.
Перед нами две конкурирующие картины будущего.
Именно поэтому история 1952 года сегодня выглядит настолько современной.
Мы снова располагаем технологией, которая уже работает, но значение которой ещё не устоялось.
Искусственный интеллект пишет тексты, переводит, программирует, анализирует документы и изображения, разговаривает с человеком, участвует в создании музыки и видео. Однако перечисление возможностей почти ничего не говорит о том, что именно появилось в человеческом мире.
Очень сложный инструмент?
Интеллектуальный усилитель?
Соавтор?
Собеседник?
Работник?
Агент, способный самостоятельно выполнять цепочки действий?
Или элемент новой среды, внутри которой человеку вскоре придётся работать, учиться, общаться и создавать культуру?
Мы спорим об искусственном интеллекте примерно по той же причине, по которой в начале 1950-х спорили о кибернетике. Технология появляется раньше, чем общество успевает договориться о её смысле.
Поэтому Михаил Ярошевский интересен сегодня вовсе не как человек, над которым удобно посмеяться спустя семь десятилетий.
Он становится представителем одной из конкурирующих картин будущего.
Он видел новую машину и пытался определить пределы того, что позволительно о ней утверждать. Его современники смотрели на ту же технологическую реальность и предлагали другую рамку.
Мы сегодня делаем ровно то же самое.
Причём история кибернетики оставляет нам ещё один неудобный урок.
Даже те, чья картина будущего оказалась продуктивнее, не увидели будущее целиком. Авторы «Основных черт кибернетики» допускали всё более широкое моделирование отдельных процессов мышления, но одновременно проводили собственные границы возможностей машины. Это естественно: человек пытается представить будущее, используя понятия настоящего.
Поэтому главный вопрос 1952 года был не в том, кто сумел точно предсказать XXI век.
Его вообще никто не предсказал.
Гораздо интереснее другое: какая картина мира позволяет увидеть в новой технологии возможности, которых ещё нет, но которые уже становятся мыслимыми?
Сегодня этот вопрос относится уже не к кибернетике.
Он относится к нам.
Историю Ярошевского, Соболева, Китова и Ляпунова мы можем перелистнуть и посмотреть, что произошло дальше.
Нашего будущего мы пока не знаем.
Цитаты: М. Ярошевский, «Кибернетика – „наука“ мракобесов», «Литературная газета», 5 апреля 1952 года; С. Л. Соболев, А. И. Китов, А. А. Ляпунов, «Основные черты кибернетики», «Вопросы философии», № 4, 1955.