В истории войн всегда есть соблазн найти одну главную причину победы или поражения. Кто-то говорит о мужестве народа, другой – о количестве танков и самолётов, третий – о качестве генералов, четвёртый – о промышленности. Такие объяснения удобны, потому что позволяют свести сложную систему к одному понятному фактору.
Катастрофа Красной армии в 1941 году особенно располагает к однозначным оценкам. Миллионы пленных, огромные потери техники, оставленные территории действительно требуют ответа на вопрос, почему это произошло. Одно из распространённых объяснений сводится к тому, что значительная часть советских людей не хотела воевать за власть, при которой они пережили коллективизацию, голод, массовые репрессии и годы жёсткого государственного принуждения.
В этом рассуждении есть своя логика. Армия действительно не существует отдельно от общества, а готовность людей продолжать борьбу имеет огромное значение. Однако наличие причин для недовольства властью ещё не доказывает, что именно нежелание воевать стало главной причиной военной катастрофы. Большая война вообще плохо объясняется единственной причиной.
Для успешного ведения большой войны необходимы как минимум четыре фактора: воля общества к сопротивлению, человеческий капитал, экономика и организация. Они связаны между собой настолько тесно, что слабость одного из них способна резко снизить ценность остальных.
Первый фактор можно условно назвать пассионарностью, если не связывать это слово с теорией этногенеза, а понимать его как способность общества мобилизоваться ради общей цели, выдерживать лишения, принимать потери и продолжать борьбу. Армия, которая не хочет воевать, действительно не сможет долго сохранять боеспособность. Однако сама по себе готовность людей сражаться ещё не создаёт военной силы.
Второй фактор – человеческий капитал. Для индустриальной войны недостаточно иметь многочисленное население, способное держать оружие. Она требует образованных людей, инженеров, квалифицированных рабочих, офицеров, связистов, механиков, артиллеристов, лётчиков, штабных работников и младших командиров, способных осваивать сложную технику и самостоятельно принимать решения. Поэтому человеческий капитал определяется не только общим уровнем образования, но и профессиональной подготовкой, технической культурой, качеством командных кадров и накопленным боевым опытом.
Третий фактор – экономика. Большая война расходует людей и материальные ресурсы с такой скоростью, что первоначальных запасов почти никогда не хватает. Государству необходимо производить оружие и боеприпасы, ремонтировать технику, строить новые машины, обеспечивать транспорт, снабжать фронт и одновременно поддерживать жизнь населения. Именно поэтому мобилизационная способность экономики часто оказывается важнее исходного количества произведённых до войны танков или самолётов.
Четвёртый фактор – организация. Он занимает в этой системе особое место, потому что именно организация превращает остальные ресурсы в действующую военную силу. Можно иметь тысячи танков, но не иметь достаточного количества средств связи, ремонтных подразделений и транспорта. Можно подготовить множество лётчиков, но плохо организовать управление авиацией. Можно мобилизовать миллионы солдат, но не обеспечить взаимодействие между штабами, пехотой, артиллерией и танками.
Поэтому военную мощь можно условно представить как произведение четырёх величин: воля × человеческий капитал × экономика × организация. Именно произведение, а не сумму, поскольку резкое падение одного из множителей способно обесценить преимущества остальных.
История Великой Отечественной войны позволяет проверить эту модель почти в лабораторных условиях.
Летом 1941 года Советский Союз обладал огромными вооружёнными силами, значительным военно-промышленным потенциалом и большим количеством техники. В стране существовала массовая система образования и подготовки технических специалистов. Однако Красная армия оказалась недостаточно подготовлена к начавшейся войне в области командования, управления, логистики и обучения войск, что отмечается и в исследованиях американского Центра военной истории (здесь и далее мы сознательно обращаемся прежде всего к зарубежным исследователям, чтобы по возможности избежать упрёка в зависимости выводов от отечественной историографической традиции).
Следовательно, наличие ресурсов само по себе не обеспечило их эффективного использования. Армия переживала масштабную реорганизацию, командному составу не хватало опыта, управление соединениями нарушалось, а взаимодействие различных родов войск далеко не всегда позволяло использовать имеющиеся силы как единую систему. В первые месяцы войны слабость организации оказалась способна резко уменьшить значение остальных факторов. Это не означает, что организация была единственной или даже главной причиной поражений, но она определяла, насколько эффективно могли работать остальные ресурсы.
Это обстоятельство заставляет осторожнее относиться и к числу советских военнопленных как к показателю политической мотивации армии. Пленный и человек, сознательно перешедший на сторону противника, представляют собой совершенно разные категории. Попадание крупного соединения в окружение после потери управления, снабжения и связи само по себе ничего определённого не говорит о политических убеждениях каждого оказавшегося в плену солдата.
Проблема мотивации при этом, безусловно, существовала. В советском обществе были люди, имевшие серьёзные причины ненавидеть власть или не доверять ей, а в армии существовали дезертирство, паника и добровольная сдача в плен. Однако одновременно существовали части и соединения, которые в тех же условиях оказывали упорное сопротивление. Поэтому сам масштаб поражений ещё не позволяет определить, какую роль в них играла мотивация по сравнению с управлением, подготовкой, связью, снабжением и оперативной обстановкой.
Особенно интересным становится последующее развитие войны. Политический строй СССР в 1942 и 1943 годах принципиально не изменился, коллективизированное сельское хозяйство сохранилось, а сталинская система власти продолжала существовать. Красная армия при этом постепенно становилась значительно более эффективной военной организацией.
Она училась, причём это обучение оплачивалось чрезвычайно высокой ценой. Учились командиры и штабы, накапливался опыт, менялась структура частей и соединений, совершенствовалось взаимодействие пехоты, артиллерии, авиации и бронетанковых войск. Американские военные историки описывают этот процесс как переход Красной армии от тяжелейшего кризиса 1941 года к восстановлению и последующему превращению в силу, способную соперничать с Вермахтом.
Одновременно восстанавливался экономический множитель. Эвакуированные предприятия возвращались к производству, военная промышленность всё лучше приспосабливалась к требованиям фронта, а ресурсы государства концентрировались на ведении войны. К собственным возможностям СССР постепенно добавлялась помощь союзников.
Менялась и мотивация. После Москвы, а особенно после Сталинграда, у армии появился накопленный опыт не только поражений, но и побед. Возможность разгромить противника переставала быть обещанием и превращалась в собственный военный опыт миллионов людей.
К 1943 году все четыре множителя всё чаще начинали работать одновременно. У государства сохранялась способность мобилизовать людей, армия накопила человеческий капитал военного времени, промышленность обеспечивала массовое производство вооружений, а организация позволяла всё эффективнее соединять эти возможности на поле боя.
Курская битва хорошо показывает произошедшую перемену. Советское командование смогло заранее подготовить глубоко эшелонированную оборону, сосредоточить крупные резервы, выдержать германское наступление и затем перейти к собственным операциям. После Курска Красная армия перехватила стратегическую инициативу, которую германские войска на Восточном фронте уже не смогли вернуть.
Одновременно развивался противоположный процесс на другой стороне фронта.
В 1941 году Германия обладала чрезвычайно эффективной военной организацией. Вермахт имел опыт нескольких победоносных кампаний, его командиры и штабы умели управлять крупными соединениями, а взаимодействие различных родов войск позволяло добиваться результатов, которые невозможно объяснить одним количеством людей и техники.
Однако против СССР воевала не одна Германия. В войне участвовали Румыния, Венгрия, Италия, Финляндия и другие союзные Германии силы, причём их цели, качество вооружённых сил, подготовка и возможности существенно различались. Уже поэтому гитлеровская коалиция представляла собой менее однородную систему, чем могло показаться при взгляде только на Вермахт.
У Германии и её союзников не существовало общей цели войны. Румыния решала прежде всего территориальные и собственные стратегические задачи, Финляндия исходила из последствий Зимней войны и собственных интересов, Венгрия преследовала свои региональные цели, а Италия участвовала в германской войне исходя из политики режима Муссолини. Германия могла координировать действия союзных армий, но не могла устранить различия в их мотивации, вооружении, подготовке и командовании.
Под Сталинградом эта неоднородность стала одним из факторов гитлеровской катастрофы. Советская операция «Уран» нанесла удары по флангам вражеской группировки, которые в значительной степени удерживали румынские войска. Прорыв этих участков позволил окружить германскую 6-ю армию и другие силы в районе Сталинграда.
После Сталинграда положение германской коалиции стало постепенно ухудшаться уже по всем четырём направлениям. Её участники всё меньше верили в возможность победы и всё больше думали о собственном выходе из войны. Италия капитулировала перед западными союзниками в сентябре 1943 года, Румыния 23 августа 1944 года перешла на сторону противников Германии, а Финляндия 19 сентября 1944 года заключила перемирие с СССР.
Положение Венгрии особенно наглядно показывало кризис коалиции. Когда германское руководство стало опасаться выхода Венгрии из войны, германские войска 19 марта 1944 года оккупировали страну. Германия теперь была вынуждена расходовать собственный военный ресурс уже не только на борьбу с противником, но и на сохранение лояльности союзника.
Одновременно ухудшался человеческий капитал германской армии. Обе армии несли огромные кадровые потери, но к 1943-1944 годам способность Красной армии воспроизводить командный опыт и передавать его новым кадрам росла, тогда как Германия всё труднее заменяла ветеранов начала войны военнослужащими сопоставимого качества.
Менялось и экономическое соотношение. К 1943-1944 годам советская экономика преодолела наиболее тяжёлую фазу эвакуации и перестройки и функционировала как устойчивая военная производственная система, способная массово производить вооружение, боеприпасы и технику и постоянно восполнять потери фронта. Именно этот собственный экономический потенциал СССР составлял основу снабжения Красной армии.
Одновременно всё большее значение приобретала помощь союзников. Поставки по ленд-лизу дополняли советское производство автомобилями, сырьём, продовольствием, средствами связи и другими ресурсами, а экономический потенциал США и Британской империи заставлял Германию вести войну против коалиции, совокупные материальные возможности которой значительно превосходили возможности гитлеровского блока. Таким образом, к последним годам войны СССР располагал одновременно мощной собственной военной экономикой и преимуществами участия в экономически более сильной коалиции.
Германия была вынуждена распределять ресурсы между несколькими театрами войны, одновременно теряя союзников и доступ к части внешних ресурсов. Высокий уровень германской военной организации сохранял способность наносить противнику тяжёлые потери и проводить сложные операции, но уже не мог компенсировать ухудшение остальных составляющих.
Таким образом, Советский Союз и гитлеровская коалиция прошли войну по двум встречным траекториям.
СССР вступил в войну с огромным потенциальным ресурсом, который первоначально превращался в военную силу крайне неэффективно. Затем рос опыт людей, восстанавливалась и расширялась работа военной экономики, менялась мотивация, совершенствовалось управление, и всё большая часть потенциальной мощи государства становилась реальной боевой мощью.
Германия вступила в войну в ином положении. Её способность превращать имеющиеся ресурсы в результат на поле боя была чрезвычайно высокой, однако по мере затягивания войны ресурсы сокращались, опытные кадры несли невосполнимые потери, союзники теряли желание продолжать борьбу или покидали коалицию, а против Германии действовал противник со всё большим совокупным экономическим потенциалом.
Поэтому победу или поражение в большой войне трудно объяснить количеством танков, мужеством народа, производством стали или талантом генералов по отдельности. Экономика создаёт материальную возможность вести войну, человеческий капитал позволяет использовать сложные средства и принимать сложные решения, воля заставляет общество продолжать борьбу после поражений и потерь, а организация связывает эти возможности между собой.
При этом организация занимает особое место. Она является не просто четвёртым ресурсом наряду с тремя другими, именно через неё потенциальная сила превращается в действие.
Государство может обладать огромными ресурсами и использовать лишь небольшую их часть эффективно, а менее богатый ресурсами противник способен некоторое время компенсировать это превосходством организации. Но чем дольше продолжается большая война, тем труднее компенсировать слабость остальных факторов одним организационным превосходством. Война постепенно проверяет всю систему целиком и показывает не только то, сколько у государства людей, заводов или танков, но и то, насколько долго оно способно соединять волю общества, знания людей и возможности экономики в организованное действие.
Именно эта способность в конечном счёте превращает потенциал страны в её реальную военную силу.